…Человек – я знаю это точно – начинает стареть, когда перестает летать во сне. Именно тогда его души впервые касается дуновением, паутинкой, тенью смертная тоска – пока еще еле уловимая, едва ощутимая, невесомая и неприметная. Но он уже ступил на свой гибельный путь, крылья его – кому подрезаны, у кого сожжены, а чаще – заложены в ломбард, дабы преуспеть.

Ну сами знаете – квартира нужна, машина, то-се, пятое-десятое…
Не знаю лишь одного – когда же начинают умирать родившиеся бескрылыми?

Слово «Гиперборея» буквально означает «за северным ветром». Так древние греки называли таинственную страну, якобы расположенную на территории современной Карелии и Лапландии. Мифы твердят – из дивной этой страны, где люди не знают болезней и умирают, лишь устав, к грекам прилетали славные делами, телом стройные, лицом красные, баские, духом твердые, душой щедрые, дивные люди – на летательных, опять же, аппаратах. И возили греков к себе.

Старые амфоры хранят изображения этих махалетов, их можно разглядеть в деталях.

Верите? Не верю и я. Потому что давно уже не летаю душой во снах, а лишь иногда мечтаю – украдкой, тайком, понарошку, зажмурившись и сжав на счастье кулаки.

Но отчего-то влечет меня к себе и манит, тянет вселенским магнитом, дурманит голову и обещает исцелить потерявшую оперение душу Север – тусклой и стылой красотой своих тундр, лихорадочным багрянцем осенних лесов, головокружительной синью озер, и волей, волей – первозданной, дикой, абсолютной, ограниченной лишь разумом и совестью.
Господи, как я устал!

…О, я, я! Дас ист гут… Есть такая теория, но… – немецкий этнограф Ингольф скривил сухой рот, – но весьма, весьма непопулярна в Германии. О, я, я…

Теория же эта проста и никаких высокоумных доказательств не требует – просто поставьте рядом германца, скандинава и славянина и по-пробуйте различить.

Непопулярность же этой теории тоже весьма и весьма объяснима – признав эти народы братскими, придется признать, что войны между ними были братоубийственными.

Но сказано, сказано в древних русских летописях, что будет день, когда народы сии, разошедшиеся тысячи и тысячи лет назад, сольются, не смешиваясь, как рядом текут масло и вода…

За горами тот день, за долами.

Имя тем долам – тундра. Имя тем горам – Хибины.

…Здесь, в ловозерских сырых дальних тундрах, странное состояние овладевает душой – будто поселился по-над сердцем, притихшим, враз оробевшим, непонятный пугающий сверчок, скребет душу лапками, щекочет ее усищами и дует, дует в свою дуду, свистит в свою свирель, нашептывает, приговаривает – «смотри… не ходи.. тише… боронись, паря, ага…»

Здесь снежного человека неразговорчивые саамы видят чаще, чем городскую райцентровскую автолавку. Оно и понятно – саамы, коренные жители северов, оставались здесь ждать у моря погоды, пока остальные белые племена уходили от наступающих льдов в оренбургские степи и на Урал. Косятся на пришлых саамы и что-то пришептывают на сторону, и никак не понять – пути ли желают али беспутицы…

Странные вещи происходят здесь и с местными – ну, например, так называемое мерячение – это когда десятки мужчин и женщин одновременно впадают в таинственное состояние, напоминающее гипноз, и раскачиваются в стороны, и говорят на неизвестных языках, а когда отойдут, ничего не помнят.

И ни один саам, ни за шелка и бархаты, ни за смарагды и яхонты, не расскажет, зачем им нужны Сейды – нагромождения камней, что за святилища это и каким богам служат.

И в панике убегут пугливые эти люди, если вы попробуете нанять проводника на Сейд-озеро.

Я тогда еще ничего не знал ни об экспедициях профессора Барченко, организованных ГПУ в 1924 году – да и позже, как не читал тогда еще книг мурманского профессора Демина.

И зачерпнул я оловянной кружкой чистой ловозерской забортной воды, и заломило зубы от холода, и сполоснуло от шелухи душу – а запивал я голубику.

Вы пробовали голубику?

Я ел ее так – лег ничком во мхи и рвал ртом. Объев, где доставал, чуть повернувшись, шелохнувшись, тянулся до дальних ягод, синев­ших в разнотравье, разноцветье сентябрьского Севера, собирая их пригоршнями. Ворочаться было нельзя – я бы подавил несметное число голубики вокруг.
На островке, к которому мы причалили, обитали два рыбака – артель. Водки и хлеба они не видели уже неделю, мы поделились, и я не расскажу вам, какой была та уха…

Заночевав в селе Ловозеро, мы решили идти на Сейд-озеро утром. Но все пел и пел, и нашептывал, и скрипел возле сердца сверчок, а поселился он, оказывается, не у меня одного, и никто из группы не спал. А с утра отказал мотор вездехода, и ушли, не предупредив, на ловлю рыбаки, и шквалы ветра с Хибин накрыли снежным саваном долину.

И мы не пошли.

И слава богу – уже потом я узнал, что здесь сходят с ума без видимых причин, что нездешний ужас режет тут души опасной бритвой даже людям, не боящимся и чертей, и что видевшие Старика – стометровую фигуру человека на скале, крестообразно раскинувшего руки, – уже никогда не будут прежними.

Вернее, прежними они, может, и станут, заново научившись летать.
Они перестанут быть теперешними, сегодняшними, современными.
Вам охота в психушку?

Похоже, что Барченко все же нашел, что искал, – северный вход в Шамбалу.

Барченко расстреляли, документы пропали, таинственный вход в нечто взорвали.

Осталась лишь мощеная дорога – из ниоткуда и в никуда.

Возраст ее неизвестен.

Желающих сходить на Сейд-озеро находится немного.

Не все и возвращаются.

И лишь только чудь белоглазая, та, что ушла, согласно басням, спряталась в камень, будто бы одна и хозяйствует, – что здесь, что в кавказских дольменах, что в уральских медных горах, где играет самоцветами в расшиши.

Стоп. Попьем-ка водички из-под крана.

Что известно доподлинно?\

То, что ОГПУ направляло экспедиции в Ловозеро, а СС – в Тибет.

То, что советские солдаты, взяв рейхсканцелярию, обнаружили тела тысячи тибетских лам, не пожелавших сдаться.

То, что Барченко удались опыты по передаче мыслей на расстояние.
Непонятно, почему его финансировали в далеко не самые сытные годы.
Известно, что и немцы, и русские искали остров Туле – дивную страну в студеном море, откуда есть-пошла белая раса, и иже несть ни печали, ни воздыхания.

Я Туле не ищу. Мне просто нравится ощущать, как тонет нога во мхах, – а тундра стерильна. Мне просто в радость лежать, раскинув руки, в этой мягкой постели, и следить как надо мной в вышине то сталкиваются, то тают облака, да слушать тихую колыбельную древних гиперборейских ветров, и чувствовать, верить, знать – я дома, дома, дома.

И нет мне дела, этой ли дорогой, иной ли скрипели боевые колесницы и брели бесчисленные стада, исходя в Аркаим, и как, закусив губы от горя и слез, баюкали детей беловолосые женщины, чьи запястья украшали серебряные браслеты, а тела прикрывала замша, и как обнажали короткие клинки, как и подобает настоящим мужчинам, наши предки – лишь для удара.

Я чувствую, знаю, верю – Сейды – это костяшки рун древнего бога Одина, раскинутые им, как домино, по всем северным землям, и таящие ненужные сегодняшнему суетному миру ключи от рая.

Да, я пью. Я пью рвотную воду из-под московского крана – душной столичной ночью, и змеей свернулся в углу телефонный шнур.
Да, я подаю руку подонку и против воли улыбаюсь властному негодяю.
Да, я боюсь – ночи и дня.
И не верю, что человек может летать.

 Игорь Воеводин, соб. корр.
фото автора

(Продолжение в следующем номере)