Кормят на «Арктике» в соответствии с морскими традициями – то есть от стола просто отваливаешься. Два обеда – это закон. Завтрак, ужин, чай. Пока еще в трюмах есть фрукты. Хлеб и чеснок на столах – без счета. Чеснок – не от вампиров. От цинги.

Спиртное под запретом. Это притом, что вся команда – сто двадцать человек – ходит под хмельком.

Но в море иначе нельзя.
Это – чтобы не заболеть. В том числе – и не поехать крышей. От осознания того, что под тобой – два километра воды, а вокруг, на пять тысяч миль, – никого.
Так что лучше – хмельной, да здоровый, или трезвый, но больной?
Для придания этой картине благообразия, чтобы капитан не спрашивал встречного-поперечного – «что пил, котик ты сухопутный?!» – в рейс разрешено брать пиво.
Оно, как Госдума постановила, не спиртное…

Спортзал. Здесь постоянно играют в волейбол – для футбола места нет.
Бассейн. Вернее – два.

Ну и баня. Ах, эта северная баня!Я изведал тебя еще солдатом в Тунгусской тайге. Я помню твою истому, когда изработанное, изломанное тело плывет в полуреальности, в пару, и кто-то все поддает и поддает дубовым веничком – сначала по пяткам, а потом – по ногам, все сильнее и сильнее, пока, не угорев, с криком «мамочка!» ты не соскочишь с полка и не нырнешь в ледяную купель.Потом в одном полотенце выходишь на палубу. От тебя валит пар. Проверено – пятнадцать минут человек не замерзает на самом лютом ветру.

Впрочем, это относится к берегам. Здесь – от силы пять…

                                                                   *   *   *
Арктический берег – скалистая полоса. То тут, то там – кресты. Кресты и кресты, и обломки заборов, и руины бараков.
Кресты на могилах моряков, зеков и охранников. Заборы и бараки – останки лагерей. Пять тысяч верст – и никого.

Это не описать.

Вибрирующая палуба под ногами.
То льды, то болтанка на чистой воде.
Какое-то корабельное время – не московское, не чукотское, а что-то среднее.
И иногда – как в старом фильме – буквально мертвые с косами стоят, и тишина…
Это из песка, из вечной мерзлоты торчат гробы.

Океан подмывает берег, и миру являются ушедшие. Они нетленны в мерзлоте, иногда в редких эвенкийских поселках, вставших на месте лагерей, появляются родственники погибших – сюда, под Тикси, Сталин ссылал литовцев – и забирают останки на родину.
Зачем?

Ссыльные, что спят на скалистых берегах, давно примирились и с этими местами, и с судьбой.
– Однако хорошо работали, – уважительно говорят местные, – придумали сейнерами корюшку ловить…

Не я, не я придумал, как близок здесь мир тонкий: шаг в сторону – считается побег…

Мы шли и шли. Наседал на корму «Советский Союз». И только раз мы сутки терлись бортами с каким-то встреченным ледоколишкой – не атомным, обыкновенным...

Земля приказала передать им излишки воды.
– Жажда – тяжелая вещь! – подумал я, глядя, как лихорадочно блестят глаза моряков с ледокола.

И только ветер стлал над морем запах винокуренного завода. Крутили носами медведи, падали в воду хмельные чайки, а насосы все качали и качали эту странную воду на соседний борт, и веселел на глазах соседский капитан.

– Не буду! – я резко повернулся, спиной почувствовав подошедшего.
– Не будешь – не надо, – растерянно ответил мне матрос в косухе, историк-заочник и антиглобалист в душе, – но спички-то у тебя есть?

                                                                     *   *   *
Вот уже почти и все. Полетела шуга – какая-то каша из снега, льдинок и воды. Коричневое море Лаптевых зеленело, дыбясь волнами по бортам, и бурело вновь, падая ниц.

Нас догнал сухогруз, «морковка» по-здешнему – из-за ярко-оранжевой полярной окраски бортов.
«Арктика» не может войти в бухту Тикси из-за мелкоты. «Морковка» же шла в Тикси за лесом.
Лес везли в Германию.
За навигацию – это единственный борт, зашедший в бухту на когда-то оживленном, как Арбат, Северном морском пути…

Нас провожали на баке все, свободные от вахты. Я и не думал, что так сроднюсь с этими людьми, с которыми вряд ли увижусь еще.
Впрочем, любая встреча в океане – событие, и может, они собрались здесь просто от скуки?
– Прощайте, ребята! – Отсечники сунули нам флягу спирта тройной очистки. – вам пригодится….
Мы обнялись.
– Живей, мать вашу за ногу! – орал в мегафон старпом с «морковки». – а ну живей!
Нас перегружали в грузовой клетке.

Мы взмыли в низкое колючее небо. Ветер швырнул мне в лицо все, что имел, а имел он немало – обрывки облаков, ошметки волн, огрызки льда.
Клетка накренилась. Камера поехала вниз. Коричнево-зеленая кипящая бездна приблизилась, и мы, побросав рюкзаки, похватались за решетки.
Норд-ост сорвал, сорвал и унес мою лихую капитанскую кепочку с якорьком, море чавкнуло и успокоилось.

– Вот и дань, дешево отделались, – встретил нас на «морковке» старпом. – я вообще-то ставил, что вы свалитесь...
– На что спорили? – зло спросил его Белов, не выпустивший камеру и чуть не угодивший под борта вместе с ней.
– На шило, – буднично ответил тот.

…Сквозь шуньгу и заряды снега мы брели за «Арктикой» по пятам. Нам махали с кормы и постепенно разбредались, и только долго-долго стоял на вертолетной площадке капитан и сквозь снег и туман все смотрел и смотрел на нас.

Стоял в одиночестве.

И предательски резануло мне по глазам, и потеплело на озябшей душе, и оттаяло сердце.
Я встречу «Арктику» через полгода на подходе к Дудинке. Они будут тянуть тот же рейс. Они еще не сходили на берег. Я отдам им кассету с фильмом – о них, день в день с выходом фильма в эфир.

Мы пожмем руки через борта  на пятидесятиградусном морозе, на ветру – сорок метров в секунду.
У морских радистов принято в конце передачи ставить две группы цифр как знак прощания.
«88» – «я вас целую» – ставится редко.
«73» – «до свидания» – чаще.
– Восемьдесят восемь, – скажу я им.
– Семьдесят три, – спокойно ответят мне.