Любой акушер знает, что такое должностная инструкция 1974 года. Согласно этой бумаге, кстати сказать, не отмененной до сих пор, врач обязан предложить матери отказаться от такого ребенка. В диком, на первый взгляд, поступке есть циничный гуманизм.

Да, малыш в этом случае проживет недолгую, полную унижений и лишений жизнь – сначала в государственном Доме ребенка, а потом сразу в Доме престарелых. Зато от его матери не сбежит муж, в нее не будут тыкать пальцем соседи, а мальчишки во дворе не станут дразнить ее отпрыска. Хотя никто – ни мать, ни отец – не виноваты в том, что он появился на свет с самым распространенным генетическим браком – лишней 47-й хромосомой. И что он даун.

А вот на Западе считают, что дауны обучаемы и способны нормально чувствовать себя в обычном коллективе. Одна из форм такого сосуществования – так называемое кэмпхиллское движение. Это когда дауны и волонтеры живут в сельских поселениях, ведут хозяйство, и окружение нормальных людей избавляет несчастных от клейма инвалида. Всего в мире насчитывается 114 таких деревень. Понемногу поселения возникают и у нас в России. В старейшем из них – деревне Светлана под Питером – побывал наш корреспондент.

От Питера до Волхова электричка шла почти три часа. Потом еще 40 минут – уже другая электричка – пилила до этого захолустного полустанка. Когда я наконец выбрался из прокуренного тамбура, мне показалось, что это и есть край земли.

Тут ожил мобильник. Пару дней назад я договаривался по телефону о визите с руководителем «Светланы» – англичанкой Сарой, дипломированным социальным педагогом, отучившимся в университете Киля. Английского я толком не знаю, а несколько лет жизни в России так и не смогли победить британский акцент в русском Сары. Поэтому вместо Ладожского вокзала в Питере я сперва отправился на Витебский и теперь опаздывал.

– Корреспондент? – строго спросила трубка мужским голосом. – Перейдите пути и двигайтесь по дороге, я вас сейчас подберу...

Через пару минут зеленая «Нива» уже везла меня по извилистой дороге, а волонтер Анатолий – крепкий мужик с волевым лицом – скупо рассказывал о поселении.

– Сейчас в деревне живут примерно 40 человек, поровну волонтеров и воспитанников, – Анатолий тщательно избегал слова «даун». 

Здесь Анатолий прервался: мы въехали в село, и машина притормозила у крошечного продуктового магазинчика. Продавщицы, увидев Анатолия, не спрашивая, принялись таскать из подсобки сначала яйца – шесть упаковок по 30 штук в каждой, потом 6 литров подсолнечного масла, крупу. Анатолий придирчиво выбирал копченые куриные крылья и тщательно записывал расходы в блокнот. Глядя на груду провизии, я подумал, что рацион в деревне без изысков. Но тут же себя одернул: основные средства на содержание «Светланы» выделяет кэмпхиллская община в Норвегии. Кое-что, конечно, платят и родители даунов. Но денег, очевидно, хватает в обрез.

– А как вы-то стали волонтером? – спросил я, когда мы отчалили от магазинчика.

– Главное – желание, – как-то неопределенно ответил Анатолий. – Не каждому это подходит. Я, например, из Краснодарского края. Был там воспитателем, работал с трудными подростками. Потом заинтересовался социальной работой, закончил курсы. Приехал сюда на стажировку – и остался. Восемь лет живу и работаю здесь...

«Нива» нырнула с косогора вниз, и впереди открылась идиллическая панорама: несколько домишек, луга и небольшое возделанное поле. Это и была «Светлана».

Мы остановились возле деревянного трехэтажного домика с вывеской «Дом имени Достоевского». Я уже знал, что подобных домов четыре, и каждый имеет собственное имя.

Нас ждали. На пороге стояли девушка-даун, которую из-за короткой стрижки, свитера и мешковатых брюк я принял за парня, малорослый человек с жидкими волосами и доброй улыбкой, тоже даун, и девчонка в болоньей черной курточке и джинсиках, порывистая в движениях и абсолютно нормальная на вид. Все трое тут же меня обступили и принялись заглядывать мне в лицо.

– Меня зовут Вика, а тебя? Ты о нас писать будешь? – спросила девушка-парень.

– А я здесь дольше всех живу, и меня мама очень любит, – сообщил малорослый. Как выяснилось, его звали Миня.

Тут к нам приблизился персонаж, в котором я узнал англичанку Сару.
– Уже познакомились? Минька наш старожил, сколько ты живешь с нами, Минька?

– Десять лет живу, а всего мне 40, – с готовностью отозвался человечек. – И я буду маме петь колыбельную песню. Мы были с ней на концерте. Моя мамочка говорит «мой слядкий»...

На отшибе «Светланы» стоит только-только построенный «экологический» дом имени Серафима Саровского. Сделан он из брикетов прессованной соломы и обмазан глиной – такие дома нынче в моде в Скандинавии. Ближе, рядом с домом Достоевского, еще один такой же – имени Фритьофа Нансена. В стороне – самый первый Маленький дом. Вдоль тропинки к лугу в шеренгу выстроились свинарник, коровник, сыроварня, пекарня и сеновал. Вот и вся география.

Кэмпхиллское движение прижилось в Питере еще в конце 1980-х. Родители питерских инвалидов организовались в общество и связались с руководством кэмпхиллской деревни в Норвегии. Кончилось тем, что русские родители загорелись идеей построить социальную деревню для своих детей. Дело возглавили две женщины – норвежский педагог Маргит Энгель и петербуржка Светлана. Про нее известно лишь то, что она воспитывала дочку-инвалида, которая впоследствии умерла. В честь Светланы и назвали деревню.

В 1992 году руководству «Светланы» удалось утрясти организационные вопросы и получить под поселение 58 гектаров земли. В 1994-м здесь появились первые инвалиды. От тех первых поселенцев сегодня остался один Миня. Поэтому он считает себя в деревне главным и день напролет пишет «документы» – то письмо Путину, чтобы построил еще одну такую деревню, то бухгалтерские отчеты. Огорчает его одно – «документы», понятно, никто не читает...

– Видите, это у нас фитоогород, – показывает грядки Сара. – Выращиваем лечебные травы – календулу, ромашку. Хозяйство небольшое: чтобы жить на земле, нужно много работать физически, а у нас с этим проблемы...

– А вон наши коровы, – дергает меня за рукав Вика.

– Ты их пасешь?

– Не-а, не умею. Я умею овощи убирать. Сегодня собирала морковку и мыла ее в бочке... Мне 25 лет, а живу я здесь шестой год. Но скоро поеду домой, маму проведать надо. Буду ехать на поезде...

Мне показали не по-русски чистый коровник, где заправлял делами молодой немец Даниил. Позволили заглянуть в сыроварню, больше похожую на операционную, где возле серебристого чана священнодействовал грузный веселый малый с серьгой в ухе – муж Сары, дипломированный агроном, швейцарец Стефан. Провели мимо сеновала, откуда приветственно помахал вилами 50-летний американец с русским именем Саша... Только в пекарне обнаружился еще один русский волонтер – Елена, занятая замешиванием теста.

– А волонтеры что-то зарабатывают? – спросил я у Сары.

– Нет, это же добровольцы. Если нужно, они получают карманные деньги. Но основа – натуральное хозяйство.

Посмотрев, как ловко Елена лепит булочки на ужин, мы с Сарой уединились на веранде.

– Ваши воспитанники, кто они? Света, например?

– Думаю, жертва врачебной ошибки. В первые месяцы жизни с ней было все в порядке, но потом начались судороги. Медики сочли, что это эпилепсия, стали колоть лекарства, все больше и больше. То, что с ней произошло, – последствия этого лечения.

– А нормальная девочка с виду, Юля, она тоже пациент?

– Это сейчас она выглядит совершенно нормальной. Но так бывает, только когда ей хорошо. Юля – классический истерик. Временами она всем недовольна и тогда начинает кричать на всех, сутками не может уснуть. Ей трудно удержать равновесие, сконцентрироваться на чем-то одном.

Поэтому она не может работать: то на огород прибежит, то в пекарню. Но через минуту ей там становится неинтересно.

– А этот парень с бородкой, Кирилл?

– Обычная шизофрения. У него своя комната в питерской коммуналке. В принципе, он может жить там. Но ему лучше не оставаться одному. Он не моется, не кушает. Неделями не переодевается, сидит в своей комнате и никуда не выходит. Говорит, что так отдыхает. Последний такой «отдых» длился шесть недель, и нам пришлось ехать в Питер и уговаривать Кирилла вернуться обратно...

По словам Сары, в кэмпхиллы стараются не брать шизофреников – за ними сложно присматривать. Но основной критерий – кандидат в поселенцы не должен быть агрессивным. Еще одно табу – дети из детдомов. Сара рассказывает, что однажды ей удалось договориться о том, чтобы взять троих воспитанников питерского детдома на лето.

– Они отличались от домашних детей, – говорит англичанка. – Таскали хлеб, у них всегда были полные карманы хлеба. На это было больно смотреть. Поначалу они нас боялись, но потом подружились, и очень тяжело было отдавать их обратно. Но мы не могли иначе: детский дом оставался их законным опекуном...

Напоследок я заглянул в дом Достоевского. Первый этаж оказался техническим. Вдоль стен лежали поленья, в каморке визжала электропила – покончив с сыром, Стефан занялся заготовкой дров. По стенам висели длинные связки лука, чеснока и трав, тут же стоял ларь с картошкой. В глаза бросалась прямо-таки немецкая аккуратность. В отдельной выгородке висела рабочая одежда воспитанников и громоздились коробки для личных вещей.

На втором этаже обнаружились комнатки волонтеров, кухня и общий зал. Третий занимали комнаты воспитанников. Они оказались крошечные, с деревянной простой мебелью, зато отдельные. Повсюду на стенах висели картины – творение еще одного волонтера, армянина Гамлет

– Оставайся ночевать, вот здесь можно спать, – тянула за руку Вика.

В принципе, можно было и остаться. Но я не захотел. От всего увиденного мне сделалось грустно. За этот короткий промежуток времени, что я провел в «Светлане», мне стали понятнее и ближе и Вика, и Света, и безобидный Минька. И тяжело было думать, что все они обречены провести жизнь вот так и что этот вариант – лучший из возможных.

...Гамлет согласился подбросить меня до электрички. Его машина, вазовская «десятка», оказалась совершенно новой. Я подумал, что наверняка у волонтеров есть свой интерес жить здесь, кроме того, о котором говорится официально. Скорее всего, каким-то боком в этом замешана религия: ни в одном доме, например, я не увидел телевизора, по вечерам воспитанникам читают Библию. «Религиозная община живет под прикрытием инвалидов», – решил я. И тут же подумал, что и ладно, даже если это так.

В конце концов, никому другому нет дела до наших убогих, которые все же люди, как бы мы к ним ни относились. И, как и мы, хотят, чтобы их любили, и надеются на лучшее.